АльбомMP3MP3КлавирПартитураГлавная страница

Hiawatha's Fishing
Music by Valentin Dubovskoy
Lyrics by Henry Longfellow

Forth upon the Gitche Gumee,
on the shining Big-Sea-Water,
with his fishing-line of cedar,
of the twisted bark of cedar,
in his birch canoe exulting
all alone went Hiawatha.

On the white sand of the bottom
lay the monster Mishe-Nahma,
lay the sturgeon, King of Fishes;
through his gills he breathed the water,
with his fins he fanned and winnowed,
with his tail he swept the sand-floor.
There he lay in all his armor;
on each side a shield to guard him,
plates of bone with spines projecting
painted was he with his warpaints,
stripes of yellow, red, and azure;
and he lay there on the bottom,
as above him Hiawatha
in his birch canoe came sailing,
with his fishing-line of cedar.

«Take my bait,» cried Hiawatha,
dawn into the depths beneath him,
«Take my bait, O Sturgeon, Nahma!
Come up from below the water,
let us see which is the stronger!»
And he dropped his line of cedar
through the clear, transparent water,
waited vainly for an answer.

Quiet lay the sturgeon, Nahma,
fanning slowly in the water,
looking up at Hiawatha,
listening to his call and clamor,
his unnecessary tumult,
till he wearied of the shouting;

and he said to the Kenozha,
to the pike, the Maskenozha,
«Take the bait of this rude fellow,
break the line of Hiawatha!»

Full of scorn was Hiawatha
when he saw the fish rise upward,
saw the pike, the Maskenozha,
and he shouted through the water,
«Esa! esa! shame upon you!
You are but the pike, Kenozha,
you are not the King of Fishes!»

Reeling downward to the bottom
sank the pike in great confusion,
and the mighty sturgeon, Nahma,
said to Ugudwash, the sun-fish,
to the bream, with scales of crimson,
«Take the bait of this great boaster,
break the line of Hiawatha!»

But when Hiawatha saw him
slowly rising through the water,
lifting up his disk refulgent,
loud he shouted in derision,
«Esa! esa! shame upon you!
You are Ugudwash, the sun-fish,
you are not the King of Fishes!»

Slowly downward, wavering, gleaming,
sank the Ugudwash, the sun-fish,
and again the sturgeon, Nahma,
heard the shout of Hiawatha,
the unnecessary tumult,
ringing far across the water.

From the white sand of the bottom
up he rose with angry gesture,
in his wrath he darted upward,
opened his great jaws, and swallowed
both canoe and Hiawatha.

Down into that darksome cavern
plunged the headlong Hiawatha,
found himself in utter darkness,
groped about in helpless wonder,
till he felt a great heart beating,
throbbing in that utter darkness.

And he smote it in his anger,
with his fist, the heart of Nah-ma,
felt the mighty King of Fishes
shudder through each nerve and fibre.

And the sturgeon, Mishe-Nahma,
gasped and quivered in the water,
then was still, and drifted landward
till he grated on the pebbles.

And the wild and clamorous sea-gulls
toiled with beak and claws together,
made the rifts and openings wider
in the mighty ribs of Nahma,
and from peril and from prison,
from the body of the sturgeon,
they released my Hiawatha.

Three whole days and nights alternate
old Nokomis and the sea-gulls
stripped the oily flesh of Nahma,
till the waves washed through the rib-bones,
till the sea-gulls came no longer,
and upon the sands lay nothing
but the skeleton of Nahma.

Hiawatha's Fishing

Музыка Валентина Дубовского
Слова Генри Лонгфелло, перевод Ивана Бунина

По заливу Гитчи-Гюми,
светлых вод Большого Моря,
с длинной удочкой из кедра,
из коры кручёной кедра,
на берёзовой пироге
плыл отважный Гайавата.

На песчаном дне на белом
дремлет мощный Мише-Нама,
царь всех рыб, осётр тяжёлый,
закрывает жабры тихо,
тихо водит плавниками
и хвостом песок взметает.
В боевом вооруженье, –
под щитами костяными
на плечах, на лбу широком,
в боевых нарядных красках –
голубых, пурпурных, жёлтых, –
он лежит на дне песчаном;
и над ним-то Гайавата
стал в берёзовой пироге
с длинной удочкой из кедра.

«Встань, возьми мою приманку! –
крикнул в воду Гайавата. –
Встань со дна, о Мише-Нама,
подымись к моей пироге,
выходи на состязанье!»
В глубину прозрачной влаги
он лесу свою забросил,
долго ждал ответа Намы.

Не ответил Мише-Нама.
Важно, медленно махая
плавниками, он спокойно
вверх смотрел на Гайавату,
долго слушал без вниманья
крик его нетерпеливый,

наконец сказал Кенозе,
жадной щуке, Маскенозе:
«Встань, воспользуйся приманкой,
оборви лесу нахала!»

Но когда пред Гайаватой
на волнах затрепетала,
приближаясь, Маскеноза, –
гневом вспыхнул Гайавата
и воскликнул: «Иза, иза! –
Стыд тебе, о Маскеноза!
Не тебе я кинул вызов!»

Со стыдом на дно вернулась,
опустилась Маскеноза;
а могучий Мише-Нама
обратился к Угудвошу,
неуклюжему Самглаву:
«Встань, воспользуйся приманкой,
оборви лесу нахала!»

Но когда пред Гайаватой
из воды поднялся белый
и тяжёлый круг Самглава,
громко крикнул Гайавата:
«Иза, иза! – Стыд Самглаву!
Угудвош ты, а не Нама,
не тебе я кинул вызов!»

Тихо вниз пошёл, качаясь
Угудвош прозрачно-белый,
и опять могучий Нама
услыхал нетерпеливый,
дерзкий вызов, прозвучавший
по всему Большому Морю.

Сам тогда он с дна поднялся,
весь дрожа от дикой злобы,
и своей гигантской пастью
поглотил в одно мгновенье
Гайавату и пирогу.

Как в глубокую пещеру,
соскользнула в пасть пирога.
Но, очнувшись в полном мраке,
вдруг наткнулся Гайавата
на большое сердце Намы:
тяжело оно стучало.

И во гневе мощной дланью
стиснул сердце Гайавата,
стиснул так, что Мише-Нама
всеми фибрами затрясся.

И забился Мише-Нама,
заметался, задыхаясь,
а потом затих – и волны
понесли его к прибрежью.

Дикой, шумной стаей чайки
принялися за работу,
быстро щели проклевали
меж широких рёбер Намы,
и от смерти в чреве Намы,
от погибели, от плена
был избавлен Гайавата.

Трое суток, чередуясь
с престарелою Нокомис,
чайки жир срывали с Намы.
Наконец меж голых рёбер
волны начали плескаться,
чайки скрылись, улетели,
и остались на прибрежье
только кости Мише-Намы.